Неточные совпадения
— Что ж ты отвечал, когда
генерал спросил: «Правда ли, что вы там, с каким-то негодяем?» Вот тут-то бы и обойти его.
— Законное дело! — опять передразнил его Мухояров. — Поди-ко скажи там: язык прильпнет к гортани. Ты знаешь, что
генерал спросил меня?
«А
генералов надобно?» —
Спросил их купчик-выжига.
— Кавардак и катавасия. Ко мне в квартиру влезли, с винтовками,
спрашивают: «Это вы
генерал Голомбиевский?» — такого, наверно, и в природе нет.
— «А
спроси, — отвечаю ей, — всех господ офицеров, нечистый ли во мне воздух али другой какой?» И так это у меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись сижу я вот здесь, как теперь, и вижу, тот самый
генерал вошел, что на Святую сюда приезжал: «Что, — говорю ему, — ваше превосходительство, можно ли благородной даме воздух свободный впускать?» — «Да, отвечает, надо бы у вас форточку али дверь отворить, по тому самому, что у вас воздух несвежий».
— Именно тебя, — усмехнулся Ракитин. — Поспешаешь к отцу игумену. Знаю; у того стол. С самого того времени, как архиерея с
генералом Пахатовым принимал, помнишь, такого стола еще не было. Я там не буду, а ты ступай, соусы подавай. Скажи ты мне, Алексей, одно: что сей сон значит? Я вот что хотел
спросить.
— А, — одобрительно сказал
генерал, закрыв глаза. — Но как узнаешь, если свет у всех один? —
спросил он и, опять скрестив пальцы с художником, сел за столик.
Paз в неделю старый
генерал по долгу службы обходил все казематы и
спрашивал заключенных, не имеют ли они каких-либо просьб. Заключенные обращались к нему с различными просьбами. Он выслушивал их спокойно, непроницаемо молча и никогда ничего не исполнял, потому что все просьбы были не согласны с законоположениями.
Генерал затянулся, хлебнул чаю, затушил папироску о малахитовую пепельницу и, не спуская узких, заплывших, блестящих глав с Нехлюдова, серьезно слушал. Он перебил его только затем, чтобы
спросить, не хочет ли он курить.
—
Спроси, встала ли Анна Васильевна, — сказал
генерал денщику, — и подай еще чаю. Еще что-с? — обратился
генерал к Нехлюдову.
— А
спроси его, — сказал Райский, — зачем он тут стоит и кого так пристально высматривает и выжидает?
Генерала! А нас с тобой не видит, так что любой прохожий может вытащить у нас платок из кармана. Ужели ты считал делом твои бумаги? Не будем распространяться об этом, а скажу тебе, что я, право, больше делаю, когда мажу свои картины, бренчу на рояле и даже когда поклоняюсь красоте…
— Что делать с вашими? —
спросил казацкий
генерал Иловайский, — здесь оставаться невозможно, они здесь не вне ружейных выстрелов, и со дня на день можно ждать серьезного дела.
Николай раз на смотру, увидав молодца флангового солдата с крестом,
спросил его: «Где получил крест?» По несчастью, солдат этот был из каких-то исшалившихся семинаристов и, желая воспользоваться таким случаем, чтоб блеснуть красноречием, отвечал: «Под победоносными орлами вашего величества». Николай сурово взглянул на него, на
генерала, надулся и прошел. А
генерал, шедший за ним, когда поравнялся с солдатом, бледный от бешенства, поднял кулак к его лицу и сказал: «В гроб заколочу Демосфена!»
Снова влетел Дубельт, этот раз приосанившись и застегнувшись. Он тотчас обратился к
генералу и
спросил, что ему нужно?
Генерал правильно, как ординарцы говорят, когда являются к начальникам, отрапортовал...
Обед был большой. Мне пришлось сидеть возле
генерала Раевского, брата жены Орлова. Раевский был тоже в опале с 14 декабря; сын знаменитого Н. Н. Раевского, он мальчиком четырнадцати лет находился с своим братом под Бородином возле отца; впоследствии он умер от ран на Кавказе. Я рассказал ему об Огареве и
спросил, может ли и захочет ли Орлов что-нибудь сделать.
Наконец, в изнурении от ран и усталости, я падаю на землю и кричу: «Победа!»
Генерал подъезжает ко мне и
спрашивает: «Где он — наш спаситель?» Ему указывают на меня, он бросается мне на шею и с радостными слезами кричит: «Победа!» Я выздоравливаю и, с подвязанной черным платком рукою, гуляю по Тверскому бульвару.
[Н. См-ий рассказывает, что еще так недавно, в 1885 г.,
генерал, принимая в свое ведение сахалинские войска,
спросил у одного солдата-надзирателя: — Для чего у тебя револьвер?
—
Генерал Иволгин, отставной и несчастный. Ваше имя и отчество, смею
спросить?
Но Лизавета Прокофьевна не удостоила взглянуть на него. Она стояла гордо, выпрямившись, закинув голову и с презрительным любопытством рассматривала «этих людишек». Когда Ипполит кончил,
генерал вскинул было плечами; она гневно оглядела его с ног до головы, как бы
спрашивая отчета в его движении, и тотчас оборотилась к князю.
Князь прямо и несколько раздражительно
спросил Лебедева, что думает он о теперешнем состоянии
генерала и почему тот в таком беспокойстве? В нескольких словах он рассказал ему давешнюю сцену.
— Мое мнение, друг мой, — высказался
генерал, — что тут нужна теперь, так сказать, скорее сиделка, чем наше волнение, и, пожалуй, благонадежный, трезвый человек на ночь. Во всяком случае,
спросить князя и… немедленно дать покой. А завтра можно и опять принять участие.
— А
генерал? — вдруг
спросил он.
Даже
генерал был так любезен, что пробормотал что-то успокоительное и любезно
спросил Лизавету Прокофьевну: «не свежо ли ей, однако же, на террасе?» Он даже чуть было не
спросил Ипполита: «давно ли он в университете?», но не
спросил.
— Ах, боже мой! Я
спрашиваю, что сказал
генерал, когда вы отыскали под стулом бумажник? Ведь вы же вместе прежде отыскивали.
— Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? — обратился
генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему фотографический портрет большого формата, — ба! Настасья Филипповна! Это сама, сама тебе прислала, сама? — оживленно и с большим любопытством
спрашивал он Ганю.
— А позвольте узнать, —
спросил, вежливо покашливая, сухонький
генерал. — Позвольте узнать, почтеннейший, чем вы изволите заниматься?
— Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведешь ее к
генералу и
спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал… И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..
Почему этот важный
генерал может беспричинно разрушить существование целой семьи, и никто не
спросит у него отчета, правильно ли это сделано.
— Я… мне приказано… я могу ли явиться к ген…. к его превосходительству от
генерала NN? —
спросил он, робея и кланяясь.
Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла; то
спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед
генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!», то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за словом «ваше превосходительство».
— Какие документы? Что это такое документы? — с гримаской
спросила Бертольди. — Кого это может компрометировать? Нам надоела шваль, мы ищем порядочных людей — и только. Что ж, пусть все это знают: не
генерала же мы к себе приглашаем.
— Там кто теперь генерал-губернатором? —
спросила она после долгого размышления.
— Ну и хорошо; ну и положим, что должность, как ты говоришь, самостоятельная; ну что же я на ней сделаю? —
спрашивал в углу Ипполит у Вязмитинова, который собирался сейчас просить о нем какого-то
генерала.
— Все отлично, так что же, ты думаешь, выдумали? «Дайте, — говорят начальнику своему, — дайте нам свечечки кусочек». Доложили сейчас
генералу,
генерал и
спрашивает: «На что вам свечечки кусочек?»
— Дома
генерал? —
спросил он лакея.
— Стань, милый, поближе; тебя
генерал хочет
спросить.
Посмотрев роту,
генерал удалял из строя всех офицеров и унтер-офицеров и
спрашивал людей, всем ли довольны, получают ли все по положению, нет ли жалоб и претензий? Но солдаты дружно гаркали, что они «точно так, всем довольны». Когда
спрашивали первую роту, Ромашов слышал, как сзади него фельдфебель его роты, Рында, говорил шипящим и угрожающим голосом...
Часа через три он возвратился с сильной головной болью, приметно расстроенный и утомленный,
спросил мятной воды и примочил голову одеколоном; одеколон и мятная вода привели немного в порядок его мысли, и он один, лежа на диване, то морщился, то чуть не хохотал, — у него в голове шла репетиция всего виденного, от передней начальника губернии, где он очень приятно провел несколько минут с жандармом, двумя купцами первой гильдии и двумя лакеями, которые здоровались и прощались со всеми входящими и выходящими весьма оригинальными приветствиями, говоря: «С прошедшим праздничком», причем они, как гордые британцы, протягивали руку, ту руку, которая имела счастие ежедневно подсаживать
генерала в карету, — до гостиной губернского предводителя, в которой почтенный представитель блестящего NN-ского дворянства уверял, что нельзя нигде так научиться гражданской форме, как в военной службе, что она дает человеку главное; конечно, имея главное, остальное приобрести ничего не значит; потом он признался Бельтову, что он истинный патриот, строит у себя в деревне каменную церковь и терпеть не может эдаких дворян, которые, вместо того чтоб служить в кавалерии и заниматься устройством имения, играют в карты, держат француженок и ездят в Париж, — все это вместе должно было представить нечто вроде колкости Бельтову.
Один заседатель, лет десять тому назад служивший в военной службе, собирался сломить кий об спину хозяина и до того оскорблялся, что логически присовокуплял к ряду энергических выражений: «Я сам дворянин; ну, черт его возьми, отдал бы
генералу какому-нибудь, — что тут делать станешь, — а то молокососу, видите, из Парижа приехал; да позвольте
спросить, чем я хуже его, я сам дворянин, старший в роде, медаль тысяча восемьсот двенадцатого…» — «Да полно ты, полно, горячая голова!» — говорил ему корнет Дрягалов, имевший свои виды насчет Бельтова.
— И, полноте, ваше сиятельство, кто ж умирает, когда сватаются, да еще такие женихи… Я вот всегда говорила: нашей графине быть за
генералом, — извольте всех
спросить.
— Это по-польски значит: неловкий, — пояснил ей Аггей Никитич, — хотя Канарский был очень ловкий человек, говорил по-русски, по-французски, по-немецки и беспрестанно то тут, то там появлялся, так что государь, быв однажды в Вильне,
спросил тамошнего генерал-губернатора Долгорукова: «Что творится в вашем крае?» — «Все спокойно, говорит, ваше императорское величество!» — «Несмотря, говорит, на то, что здесь гостит Канарский?» — и показал генерал-губернатору полученную депешу об этом соколе из Парижа!
Куда все это девалось?
спрашивал себя
генерал и продолжал молча наблюдать, с каким-то диким наслаждением растравляя собственные раны.
— Должно быть, вам, господа
генералы, закусить захотелось? —
спрашивает помещик.
Великий князь прибыл также до начала развода на плац, подошел к
генералу и
спросил его: «А слышал ты об Аракчееве, и знаешь, кто вместо него назначен?» — «Знаю, ваше высочество, — отвечал
генерал.
Вспомнила слова
генерала Аносова и
спросила себя: почему этот человек заставил ее слушать именно это бетховенское произведение и еще против ее желания?
— Ну, что же, только и есть? —
спросила Эмма насмешливо
генерала.
— И не пошалили ни разу и нигде? —
спросил доктор уже почти на ухо
генерала.
Затем они начали ужинать;
генерал спросил шампанского, и когда уже порядочно было съедено и выпито, он начал как бы заискивающим голосом...
— Не хуже? —
спросил, улыбаясь всем ртом от удовольствия,
генерал.
— Что, недурна? —
спросил с удовольствием
генерал.